Влияние опыта насилия на восприятие войны

В ситуации, в которой мы оказались гражданами страны, развязавшей войну, страны, в отношении которой применяются санкции как государственные, так и отдельных компаний, будучи не согласными с репрессивной политикой государства мы сталкиваемся со следующими чувствами и размышлениями:

Я каждый день открываю новые типы насилия. Попытки оценить качество и степень нашего сочувствия:  насколько оно правильное или неправильное особенно со стороны наших коллег. Любое сочувствие подвергается оценке.

То что происходит в моей семье давит на меня сильнее всего — со всем остальным можно бы справиться. Происходит война внутри войны, и это делает меня полностью обесточенной. Это приглашает меня думать, что возможно я — плохой психолог. Я не хочу, чтобы страдали мои близкие. Сохранение своей идентичности психолога  — единственный способ справляться с ситуацией. Я чувствую себя беспомощной, и я хочу понять как справиться с этим. И только тогда я смогу найти другую позицию…

У меня не происходит никакого обсуждения в семье — происходит полнейший игнор. И я не могу никак разделить то, что происходит с семьёй, потому что разделять нечего. Я ощущаю своё бессилие, все запасы тепла и сочувствия оказываются подвешены.

Чувствую бессилие. Нарративная практика и психология — это была идея о снижении невежества и насилия в обществе. И сегодня я понимаю, что насилия становится больше. И, как практик, я чувствую, что у меня отнимают слова, я вынуждена пользоваться языком дискурса [оправдывающего насилие], который я не хочу принимать, но должна им пользоваться из-за безопасности. Я как будто выбираю между физической безопасностью и авторством. Я не знаю как говорить о насилии и буллинге в микросообществах, когда снаружи разворачивается глобальное насилие.

Это разворачивается ещё и на фоне моего опыта семейного насилия, которое исходило от близкого человека, самого пережившего насилие.

Я чувствую злость, потому что я вижу двойные стандарты для себя, как для русского человека, что такие санкции не вводились для других стран, совершающих насилие.

У меня как будто нет никаких чувств сейчас. Только усталость и нежелание о чём-то думать. Но если на неё (усталость) взглянуть, то видно, что это реакция на абьюз со стороны государства, это возвращает в воспоминания насилия в моей родительской семье. Я ведь умею различать насилие, я умею замечать насилие в тех отношениях, которые я создаю, и у меня была уверенность, что благодаря этим знаниям я в безопасности. И эта уверенность сейчас нарушается. Я выбираю продолжать называть то, что происходит насилием. И это меня поддерживает.

Последние переживания напоминают историю моей семьи, которая была убита по национальному признаку. Это очень задевает мои ценности про уважение базовых прав людей. Само привнесение в политическую повестку национального вопроса задевает. Я не хотела верить, что это происходит. Мне было больно свидетельствовать и признавать, что это происходит. Мне удаётся не диссоциироваться, не брать на себя вину и стыд, который мне пытаются навязать и приписать, и говорить о своей позиции. Я прощаюсь со светлыми ожиданиями, что здесь возможны изменения и улучшения. Я горю. Я плачу. Я проживаю это через выражение чувств. Сейчас на прочность проверяется то, что я успела узнать к этому моменту из профессиональной сферы.

Это боль, ужас, страх, но все люди переносят это по-разному. Хочется проснуться, но уже столько дней у нас не получается просыпаться. Очень больно и обидно, когда в ответ получаешь слова “почему вы не остановили этого, почему ничего не сделали”. Я не отвечаю за других людей и не отвечаю за себя, и каждый из нас отвечает за то, что делает. Боль — она есть, но как будто бы её заменяет страх, сильный страх за всё: за своё будущее, за безопасность. Людей, которые могли этого не допустить в этой стране, к сожалению, мало. Страх, за то что я здесь остаюсь — он очень сильный. У меня тоже был опыт насилия со стороны бабушки, но это какие-то совершенно разные вещи. Страшно, и нет никакого вдохновения, невозможно ответить на этот вопрос.

В моём лексиконе несколько лет не было “я боюсь, что…”, и это вернулось в мой лексикон. Непонимание, что такое могло произойти и обида. Я жила за границей и вернулась в эту страну, потому что я хотела быть здесь. У меня есть возможность уехать, но это трудно, потому что я чувствую,что меня выгоняют из моего дома, в который я вложила душу. Это — бездомность, это ощущение, когда ты уходишь с ребёнком и маленьким рюкзаком из своего дома — это то, что происходит между мной. моей страной и государством.

Я столкнулась с вакуумом и игнором, с противоположными точками зрения, поговорить об этом действительно не с кем. Я чувствую, что некуда идти. Здесь оставаться неприемлемо, а исхода нет.

Я чувствую беспомощность и агрессию, потому что это возвращает меня к эпизодам буллинга в школе, когда я была одна и мне никто не помогал, а рассказывал мне, что я делаю не так. Я — наполовину украинка и русская, и я никогда не была нигде своей. Меня заставляют сейчас  выбрать между той семьёй, которая сейчас, и той, которая там — и это очень сложный выбор.

Я выросла в неблагополучной семье и привыкла скрывать свою историю, чтобы быть принятой в «благополучной» среде. А сейчас это воспроизводится в мегамасштабе — я снова идентифицируюсь с «неблагополучной семьей» и это невозможно скрыть и стыдно и больно встречаться с высказываниями «это ваш выбор». Я не выбирала ни семью, ни страну.

Что нам помогает:

Помогают ирония и юмор.

Мне помогают мои знания и информированность и о насилии, они помогают мне не чувствовать стыда, помогают жить обычной жизнью.

Понимание, что наши действия никакого эффекта не могут иметь, и все решения не зависят от нас. Это — такая встреча с хамом в транспорте. Когда я не знаю, что этот хам хамит всем, то это обидно, но когда я понимаю, что этот человек хамит всем  — мне становится легче.

Очень помогает физическая нагрузка.

Помогает общение и возможность говорить с людьми, которые чувствуют то же, что и я.

Я понимаю, что есть вещи, на которые я повлиять не могу, но могу постараться не разрушать то, что у меня есть. Делать маленькие действия в отношении членов своей семьи, чтобы они понимали, что о них заботятся и поддерживают.
Готовить семье еду, чай, включить маме фильм.

Поддерживает, что у меня есть работа.

Я ввела для себя мораторий на самообвинения. Оказавшись в яме, нужно перестать копать.

Я разрешила себе радоваться жизни и перестать себя за что-то обвинять, гнобить себя. В то же время — я решила не давать другим заставлять себя радоваться. Выбрать не приносить радость в свою жизнь.

Я опираюсь на опыт прочтённого и изученного о блокадном Ленинграде: поддерживать жизнь, рутины. Жить, это ответ тому, что происходит.

У меня получается не быть абьюзером к своему ребёнку. Я умею увидеть и отметить старые абьюзивные реакции, увидеть — и ничего не делать. Мне важно в рамках своей семьи не создавать насилие.

Важным способом справляться оказывается вопрос: “Как я справляюсь”. Это переводит фокус на мои действия, на моё авторство. Помогает общение с теми, кто в одной лодке, участие в повседневных рутинах, продолжить учёбу, взять курс не по специальности. Переключает  идея, что сейчас — проверка того, что выучено. Проверка того, что чувствуешь, называние насилия насилием.

У меня есть знания, что я — не про сопротивление насилию насилием. Это отрезвляет и помогает не судить. Это — не моя ненависть. Мне — естественно решать вопросы с помощью насилия, но я выбираю этого не делать.

Помогает участвовать в таких встречах, помогает читать колдоки.

Опыт насилия рассказывает о том, что я выжила в тех условиях, которые у меня были. И существование этого опыта позволяет на него опираться (хотя не хотелось бы к нему возвращаться).

Помогает опыт наших клиентов.

Когда абьюз происходил в детстве, мне некому было помочь, мне приходилось сталкиваться с обесцениваем, а сейчас я — не одна. Мне не надо другим людям объяснять, что происходит.

Еще помогает танцевать каждый день, плакать, говорить с близкими, коллегами в контексте «чисто по-человечески»

Помогает информация, прогулки, нагрузки, рутинные действия по хозяйству, прошлый опыт,  но внезапно самая мощная поддержка — наличие людей,  которые переживают похожие чувство.

Предлагать заботу и принимать заботу.

Сейчас активно включаю музыку, в том числе когда куда-то иду по улице или еду в метро.

Не вступать в дискуссии с оправданием насилия. Не пытаться об этом спорить — это породит больше насилия и даст разрыв в коммуникации. Увидеть боль другого человека, говорить на языке чувств.

Помогает опыт в мотивации авторов насилия на изменение поведения: рассказывать людям, что насилие в краткосрочной перспективе может привести к результату, но в долгосрочной перспективе — не эффективно.

Обращаться к психологам.

Валять дурака, нарочно шутить, пыхтеть.

Быть на природе. Образы природы — настоящие, гармоничные, безоценочные. Уехать в отпуск. Поискать в городе места, где можно пообнимать деревья, походить босиком, лечь на спину на землю.

Рассказывать там, где это уместно, о своём опыте насилия. Не носиться с насилием, как с писаной торбой, но отмечать его, не затенять свой опыт.

Опыт насилия даёт чувствительность к нему, и это даёт силу.

Надевать на себя одежду, которая что-то выражает.

Практиковать то, что любишь.

Интересоваться тем, что любишь, не стыдиться этого. Разрешать себе вещи, которые я любила до этих событий. Я имею право потреблять то, что я люблю.

Позволить себе то, что не принято обычно (поесть вечером), чтобы получить положительные эмоции.

Не ругать себя за то, что не удаётся поддерживать привычные практики.