История про бабушку (10.05.22)

ИМ: Тогда свидетельские отклики. Что зацепило, что показалось важным? Слова, выражения, фразы, образ-метафора, который появился у вас, и куда эти размышления переносят, как это резонирует с вашей жизнью и в какие размышления этот рассказ отправил, о чем сейчас сидите и думаете?

Свидель1: У меня очень много пробудила эта история. Сейчас думаю, начну с конца… Которые тоже были в моем детстве, но не бабушка пекла, просто в Украине там в каких-то кулинариях продавали вкусные пирожки с вишней. Вот этих много всяких деталей сочных, белые грибы, земляника пересаженная, очень много здесь природы. Возникает образ поля, и поле там есть, и цветущая вишня, песня какая-то льется. В рассказе не было песни. А еще вспомнилась песня «Ой під вишнею, під черешнею, Стояв старий з молодою, Як із ягодою», в общем-то, веселая песня. Про очень история про мужчину, который вылез из-под горы трупов, она… для меня, я ее услышала как чудо, я так отозвалась. Хотя понятно, что он что-то делал. Эта история для меня, что в любом случае есть какой-то шанс. И она связалась со мной со словами, что хочется верить, что бабушка верила в бога и сейчас она для меня ангел, я разговариваю…

Еще мне тепло от этой истории. Я очень рада, что я так провела утро. Потому что много дел, что-то я должна делать, надо их потратить с умом, потому что я ничего не успеваю, а здесь такой… Правда, я попала на простор, подышала этим воздухом, и у меня не было такой бабушки, другие были. И как будто бы я прикоснулась ко всему этому. Даже слушая, я представила, что у меня такая бабушка. И зеленого дома, у моей бабушки коричневый дом на Урале. А какой был у дедушки дом в Украине, я не знаю, какого цвета. Но все равно… Это время я ощущала. И бабушку хочется узнать, как ее зовут.

Спасибо, рада быть свидетелем этой истории… очень тепло. Хочется обниматься, печь пирожки и петь песни.

Еще кусочек я вспомнила, что у меня свекровь пекла, бабушки не пекли, а свекровь пекла пирожки, и она в любой трудной ситуации, у нее была такая стратегия, она говорит: «Я мешу тесто именно руками». И вот я вспомнила свою свекровь, которая уже умерла. И уже муж… А свекровь – она настоящая…

ИМ: Мужья приходят и уходят, а свекрови остаются. Иногда.

Мне на твои слова хочется откликнуться, я поняла, что для меня это разные процессы – печь пирожки и петь песни. А может быть, можно объединить. Надо проверить.

Р: И хорошо это делать, может быть, вместе.

ИМ: Я не умею печь пирожки. Когда я все-таки за это берусь, получаются корявые крокодилы, от которых мне очень стыдно, поэтому вместе с кем-то это делать я совершенно точно не могу.

С1: Это как взять кого-то, кто печет хорошо пирожки. Я тоже буду петь песни. Я не очень хорошо пеку пирожки. Но когда-то пекла.

Свидетель2: … Этот образ, что всегда болело сердце и она пила таблетки…. С одной стороны, у меня возникает, у меня размышления уносят в вот это обдумывание смирения. И какой-то внутренний протест лично у меня возникает между такого по отношению этому состоянию, когда ничего невозможно изменить. И в то же время у меня возникает огромная тоска по бабушке, по деревенскому дому, по тому, чего у меня не было. Потому что это такой образ, который очень сильный, очень ресурсный и очень много дает. И вот это ощущение, что с бабушкой было безопасно и возможность внутренне вернуться в вот эту безопасность очень какой-то мощный момент для меня.

Образы, которые возникают, — это печь, образ печи, это тепло от печи, эта возможность накормить. Это ощущение какой-то мягкости, обволакивающей безопасности. Дом деревенский, звуки птиц, какое-то ощущение ткани, может быть, лен, вот это чувство натуральных материалов, натуральных тканей, вкусной еды. Это возникает.

Спасибо.

Свидетель3: Для меня этот рассказ значит прежде всего какую-то возможность менять свою жизнь, и меня размышления именно в эту сторону уводят. Что лично для меня было бы очень важно, куда было бы важно для меня эту историю направить – и это, в первую очередь, какие-то размышления о свободе, о решительности, об ответственности личной за собственную жизнь, за собственные чувства и, наверное, возможности выражать свои чувства, не прятать их, ими делиться с людьми, в первую очередь, с близкими, как невероятная ценность. И даже в большей степени признавать их для себя, а не только для других людей. Но с другими людьми как некая возможность вместе в этих чувствах быть. И какая-то свобода в этом и ощущение, что это можно, ощущение, что можно чувствовать. И что не обязательно чувства должны быть именно теплыми, что чувства должны быть какими-то согревающими, что можно злиться, что можно и протестовать, что можно многое. Это об этом для меня.

Свидетель 4: У меня немножко противоречивые чувства, потому что ту благость, которую сейчас излили с печками, с пирожками, она прямо бесит. Тот объем, который сейчас вылился. Потому что это как раз очень похоже про то, что… Про бога говорили, мол, готовьтесь о благости, как бы, да, а отрицательные части, теневые части… Мы все их вытесним и работать с ними не будем. Я прямо справляюсь с этим, потому что чтобы не выдать сейчас в противовес, уравновесить сегодняшнюю встречу, чтобы не только от меня, н только через меня тяжелые чувства прошли, и поэтому я сейчас занимаюсь саморегуляцией.

В первую очередь, это то, что у меня-то как раз дом есть, у меня есть дом, земля, но я – такой городской житель, что мня это все, ни булочки, ни яички вообще не нужны. Я не смиряюсь с этим. У меня тут растут сосны, я их не рублю, чтобы… Я пытаюсь выстроить свой собственный мир, похожий скорее на Переделкино. Там собачка, кошка, для того, чтобы чувствовать то, что я чувствую, а не уставать в погоне за белыми грибами и свой внутренний мир таким образом отодвигать в сторону.

При этом у меня есть история про смирение. У нас есть персонаж в моей родне, которые примерно такими же словами описывали, никогда плохо слово не слышали, всегда это была благостная, добрая старушка, ничего не требующая ни от мира, ни от людей. У меня даже… Мне передали икону, на которую она молилась, притом что я не религиозный человек, то есть это — просто артефакт… Единственная вещь, которая мне досталась, которая как семейная реликвия. У меня есть дедушкин орден Красной Звезды, это с маминой стороны. И это вот на картонке Александр… Как художественную ценность не представляет, а именно потому что она была в руках нескольких поколений.

Это бабушка Дарья. Рядом со мной лежит собачка Дарья, у которой было много детей и которые в начале века все это было. Был муж. Она была очень необразованная, земная женщина, дети которой в больших количествах в то время рождались и в таких же количествах умирали, это надо было переживать, типа этой истории, Как утром проснулся – раз Петенька холодненький, раз Машенька холодненькая.

При этом, что вот это надо переживать, ее муж, который потом дожил, по-моему, до 103-х лет и был каким-то в свое время политическим каким-то деятелем. Он ушел к легкой жизни. У него была любовница, и для того, чтобы у него была возможность совершать эту легкую жизнь, он ребенка любовницы приводил тоже к Дарье. И еще сказал, что следи пуще, чем за своими детьми.

Понятно, это смирение выработалось чем? Потому что угрозы насилия, потому что если бы она не смирилась, то она получила бы. Или там как смириться с тем, что там дети умирают. Это тогда вину взять на себя, что не достала продукты? Это очень сильно замес, на самом деле. И разбираться в этом тяжело.

И еще отсюда же у нас легенда, наверное, как миф идет в семье, что любовницам легче, чем женам. И мама моя все время говорила, что мне надо найти любовника для того, чтобы не обслуживать мужчину каждый день, а раз в месяц позвездел… А дальше своей жизнью занимаешься. С другой стороны, получается, у меня есть такое разрешение не входить в тяжелый брак, только ради выживания, чтобы было кому там гвоздик прибить.

Про деревню у меня есть воспоминания при том, что действительно у меня есть другая бабушка, как бы деревенская, у меня папа уехал после армии в город,  там жил на земле, и все эти трудности Уральской жизни как бы знает.

И у меня действительно одно из самых воспоминаний детства – это вот летом в деревне. Но не с бабушкой, а с дядей. И это просто два с половиной месяца ничегонеделания. Отсутствие родителей. Наедине с природой. Это не в деревне, а это то, что нет людей вокруг. Не надо их обслуживать никого. То есть можно прямо быть, там сливаться. Наверное, это то, что сейчас строю я себе, это быть собой, с естественными ритмами своими, просыпанием, усыпанием, еды, пускать даже это будет одно яичко, которое там… Потому что работать тоже в это время не хочется, но это такое ресурсное восстановление. Как-то так.

Извините, если не слишком благостно. Это история про то, как обожествляется одна часть человека и вытесняются темные стороны по моей жизни прокатилось колесом, потому что я-то это все чувствовала с детства. И когда я говорила об этом, мне говорили: «Ты не права. Ты это всё не так видишь». Отказ от себя мне тоже очень дорого стоил.

Свидетель5: Как все это сложно, волнительно ужасно. Начну с того, какие слова отозвались, я тут записала себе. Прочитать?

Естественно, номер один – это про бабушку. Во-первых, про пирожки. Это что-то такое сдобное, уютное, милое и мягкое, это точно отозвалось. И равномерное тепло и с точкой опорой внутри. Это из такого самого нежного. И зеленый забор – образ счастья. И то, что не жаловаться никогда.

Очень впечатлил жуткий рассказ. Коротко, конечно, было сказано, что выбрался из-под горы трупов. Мне кажется, это очень впечатляющая тема в принципе.

И то, что детство и дерево – это как раз про… Деревня, точнее, извините. Это про материальное, но не про материальное, совершенно однозначно. Мне это отозвалось как с собственной историей, то, что жить с нелюбимым. У меня просто тоже была такая история, что и бабушка, и дедушка жили с нелюбимыми в итоге, то есть не любили друг друга. Так что это все как раз очень понятно. Причем, узнала я все это сильно позже, на похоронах от родственников. И вся вот эта тема со смирением бесконечным, с молчанием, естественно, про все. Так что это все очень понятно.

Про то, что бабушка не очень образованная. Вера у нее была такая народная, очень наивная такая, странная, на суеверие скорее больше похоже.

Но мне кажется, что когда в твоей жизни был такой человек, которого описывают такой, как равномерное солнце, которое не жалуется, смиряется, предположим, но тем не менее там этот свет без истерик, равномерный. И когда у тебя действительно есть такая возможность просто попасть к такому человеку и побыть с ним, этим приятием, не осуждением, мне кажется, это вообще страшно важный жизненный опыт для любого человека, для ребенка тем более, потому что это компенсирует любую холодную маму, мне кажется, когда есть такая отдушина, это страшно важно.

Потому что, на свой опыт переводя, я к бабушке так все-таки не могла пойти. Хотя она была достаточно принимающей, но она была все-таки скорее в себе. Знаете, в этом есть что-то какое-то, страшновато сейчас прозвучит, наверное, но это что-то от животного такого состояния. В том смысле, не в уничижительном, а что у каждого человека есть животная часть, которая готова смиряться, терпеть и так далее. И ты в этом живешь, ты закрылся в этом и стараешься не высовываться. Есть такой этот элемент. И этот как раз элемент выживания.

То есть как-то я вот так это вижу.

И когда думаешь об этом поколении, становится их страшно жалко, невыносимо жалко. Потому что понимаешь, есть какие-то случайности, из каких-то глупостей, жестокостей часто складывается жизнь. А человек – он же такой уникальный. И жизнь одна у всех. И как все друг на друга воздействуют вот этим всем бесконечно. В этом есть какая-то несправедливость. Как-то так. Спасибо.

Рассказчица: Мне очень нужно завершить теперь. К месту, не знаю.

ИМ: Еще я хотела сказать, но если тебе нужно завершить, то завершай.

Р: У меня сложилась картинка. На самом деле, это смирение, которое было у моей бабушки, во-первых, она была очень интеллигентная и очень образованная. И смирение было такое, которое не вызывало ни капли жалости. Это человек, который был сам себе самодостаточен, очень легкий, очень стройный внешне, никогда не нарушающий мои границы, ничьих границ. И это шло от того, что, возможно, не знаю, может, так ведут себя королевы, которых воспитывают, которые не балованные, а которые мало едят и умеют себя держать. Это такая бабушка была. Это не была деревенская старушка. Это был такой человек, который не нуждался ни в чем: ни в жалости, ни… Это как колокольчик, который звенит, хрустальный такой. Хочешь слушай – хочешь нет, он есть. Я об этом. Почему-то у меня это сложилось. Вот этому она меня, наверное, научила. Я только, наверное, это поздно понимаю. Ей не нужно было… Она из-за мудрости и вот этих всех перенесенных своих бед вот такая стала.

И на самом деле, вот эти пирожки, еда – это фон. Они не значимы вообще. Это просто было. В ее семье это просто было. Это она так, не знаю, как я вяжу носки и дарю друзьям, я ничего в это не вкладываю особо. Они вкладывают и носят. Я просто потому что я иногда делаю в этом году, а в следующем году не делаю. И забываю. Когда мне кто-то говорит: «Боже мой, я возила твои носки на Байкал, и это помогло мне не умереть». Я говорю: «Господи, кто ты такой? Какие еще носки?» Она вот так жила. Это не то чтобы оправдаться, это просто… Есть же какие-то видные, великие люди, пишут же про каких-то людей.

Я просто сегодня поймала такой опыт, это не в тему, я в первый раз за 50 лет поняла, что бывает величие человеческой души. Я это почувствовала. Я поняла обо всем, о чем писали классики. Я никогда не верила, я не видела этого, я не сталкивалась. И я поняла: да, что один человек, независимо, какой он рядом, если у него есть это величие, сила, какая-то мощь душевная, он может вылечить любое сердце, любую боль. Просто рядом с этим человеком побыть хочется.

Поэтому я так нагло влезла и ухожу.

ИМ: Ты нашла, чему бабушка тебя научила.

Р: Да.

Свидетель5: Я бы тогда тоже добавила, если можно. Потому что я именно эту разницу и уловила, честно говоря, с самого начала рассказа. На самом деле, как с точки зрения психологии, это же очень большой вопрос. Вопрос воспитания, интеллигентности, образованности и так далее. Но есть же человеческие качества, помимо всего прочего. Все это страшно важно. Сознание, все такое.

Но есть еще кое-что. Именно в этом животном, мне кажется, там страшно недооценено. Может быть, я просто коряво излагаю, я не готовилась совершенно ни к чему. Для меня это все новое, и как-то формулировать это для себя даже сложно. Но просто есть люди без образования, без так называемой интеллигентности, в которых есть большая духовна моща и какое-то именно народное понимание каких-то глубинных вещей, с которым рядом просто распускаешься и расцветаешь. Или успокаиваешься. То есть это вне вербалики, это вне слов. И есть и такие вещи.

Я не знаю, почему я об этом сейчас подумала, но мне кажется, что это тоже достаточно важная тема.

ИМ: Вероятно, есть такой опыт соприкосновения с такими людьми, сейчас он всплывает.

С5: Очевидно, потому что была одна такая женщина, которая, она не моя родственница, я с ней была знакома достаточно посредственно, и она, к сожалению, сейчас умерла. Это был самый светлый человек, один из самых светлых, которых я знала мимолетом, о малом количестве общения с которыми я жутко жалею. Она как раз могла бы быть моей бабушкой в каком-то смысле, по возрасту и так далее.

Когда я узнала, что она человек необразованный, ведший простую жизнь, я была поражена. Знаете, это человек, во-первых, с хорошей речью и такой мудростью и добротой. Это потрясающе. Именно житейской и не только. И с ней очень любили общаться люди как раз интеллигентные с несколькими высшими образованиями и так далее. Это просто дело в том, что она приняла там монашеский чин и жила, соответственно, в христианской общине. Оттуда я ее, собственно, и знаю и знаю, в общем-то, ее круг общения и так далее. Вот такие разные грани человеческой жизни.

ИМ: Меня тоже зацепила история про голод и про яму с трупами. И я вспомнила сестру моей бабушки, младшую сестру, которую бабушка растила. И я сейчас не могу вспомнить, как и от кого я узнала, что она участвовала в продразверстке, что она ездила и зерно собирала. Мне было 17 лет, как раз тетя приехала к бабушке в гости, и я никогда ее не видела, такой вот, деятельной, на работе. У меня была картинка про тетю, которая живет в Оренбурге, присылает бабушке оренбургские платки. Одно какое-то лето я с ней провела, она меня научила в чешского дурака играть и правильно грызть семечки, быстро. И я сейчас не знаю, надо у мамы спросить, еще вышиванки она всем дарила и учила меня вышивать по канве, вот как раз эти украинские розочки. У меня не получалось.

В общем, такая тетечка с кучей бытовых навыков, которых у меня не было. Вдруг я понимаю, что она участвовала в организации голодомора. И для меня было самым ужасным, что я даже в 17 лет догадывалась, что, вероятно, те, кто этим занимался, были городские жители и они не очень понимали, как устроена вся эта сельская жизнь, и думали, что булки на деревьях растут. А она-то выросла в деревне, она знала, что нельзя забирать семенное зерно, она понимала, что это такое.

В общем, она приехала к бабушке в гости, а я поехала с ней встречаться и устроила ей скандал: «Да как вы могли?» А она на меня посмотрела совершенно пустыми глазами и сказала: «Слушай, в городе голод был». Я ей продолжала кричать: «Ну что же вы делали-то?» Она говорит: «Слушай, моя дочь, в это время жила с моей мамой в деревне. И я помню, как мой ребенок, совершенно опухший от голода, я ничего с этим не могу сделать».

И вот эта история тогда меня потрясла, что человек знал, что он делает, поскольку какая-то часть бабушкиной семьи очень честные и очень цельные люди, она ухитрилась, чем могла, поддерживала, вероятно, свою маму с дочкой, но именно, чем могла. То есть они тоже голодали.

Человек может очень честно обрекать людей на голод, зная, что обрекает на голод. И не чувствовать никаких угрызений совести по этому поводу. Быть полностью уверенным, что так и надо было.

И когда на меня… У меня сейчас эти картинки сложились про прабабушку, которая сидит с внучкой и пухнет от голода, в то время как ее дочь отнимает зерно, и вот эти рвы с людьми, из которых кто-то все-таки выбирается. Я не знаю, что делать с этим образом пока, он какой-то очень страшный для меня. Но я в этом образе.

Да, я действительно многому научилась у тети, кроме как играть в карты, вышивать и грызть семечки. Готовить я научилась у тети Тамары какие-то штуки, которые никто не умел, и так далее. То есть про выживательные штуки, про бытовые такие, про вкусный быт, такой насыщенный, не просто выживательной, а вот уже про быт с удовольствием, что быт может быть удовольствием, я тоже от нее научилась. И я понимаю, что это такое… Трудно соединять. Все время хочется либо туда, либо туда. Очень трудно.

Рассказчица: Это жизнь. Я когда-то, когда дети были помладше, я им сказала, что есть такая фишка: вы можете меня ненавидеть. Потому что это нормально. Вы можете испытывать ко мне какое-то омерзение, даже не знаю. Но это тоже нормально. И я такое иногда испытываю. Просто как-то в этом всем не терять берега, а сейчас такое время, когда все из этих берегов выходит. Наверное, для этого и нужны эти выживательные истории, чтобы себя возвращать в рамки приходится постоянно. Это невозможно сделать. Пойти, пустырничка бахнуть бутылочку и на три дня вперед все гарантировано.

Я боярышник пью, у меня ребенок смеется. В аптеку ходит и говорит: «Мам, блин, давай не боярышник, на меня так смотрят там». Время такое тяжелое. Все больше пытаешься себя контролировать, чтобы не перестать быть человеком. А люди держались в гораздо более тяжелых обстоятельствах, чем мы сейчас. Так что спасибо, мне это очень все помогает.

Свидетель4: Была фраза про то, что жалко тех людей, у них было тяжелое время. Мне, если честно, жалко нас, при том, что мы расширили диапазон эмоциональной чувствительности, мы знаем, как это называется, мы разрешаем себе чувствовать, нам в это время это все чувствовать, мы уже не можем все это вытеснить, не можем от этого отказаться, мы уже этому научились. У нас там многие вещи названы своими именами, и мы их различаем… Северные народы 21 оттенок снега различают, мы тоже в эмоциональном плане очень много всего различаем. И оставаться человеком при этом различении – вот история. У них меньше было возможности что-либо различать, и это их спасало и выживало.

Мы, встав на путь в том числе психолога, я так подозреваю, есть какие-то люди, у которых до сих пор эмоциональный диапазон не очень большой, а мы осознанно развивающиеся, эмоционально чувствительные. Как-то должны, может быть, находить новые способы оставаться человеком.

ИМ: Вот один из новых способов.

С5: Жалость жалостью, но мы же не можем в чужую бошку залезть, правда ведь? То есть у нас там свои соображения, может быть, они со своей историей жизни, со своей картиной мира вполне были счастливы и, в общем-то, осуществляли какие-то свои цели, смыслы жизни? Мы так со стороны смотрим и ужасаемся. Мы в Средневековье еще можем заглянуть, там вообще такое творилось, мама дорогая. И тем не менее, люди ничего, как-то так существовали и вполне себе осознанно. Недолго, но они даже об этом не думали. Или если думали, то думали совсем по-другому, нежели мы. Это я вдогонку себе скорее. Вместо того чтобы особенно лезть в чужую жизнь, лучше в свою загляни и, как можешь, ее проживи. Простите, звучит наивно, но как-то.

ИМ: Круто, на мой взгляд.

То есть у каждого поколения свои способы справляться, свои способы проживать и всякие катастрофы, и свои способы быть счастливым.

С5: И что нет универсальной картины миры, ее нет в принципе. И поэтому и других людей судить, поколение судить – это очень большой риск, я бы сказала. И каждый в ответе за себя, за свое поведение, за свою душу, голову и так далее.

С4: Хочется добавить метафору, которая сейчас пришла и которая как-то меня сейчас уравновешивает. По поводу соединять. Очень часто в женских кругах, в которых я обитаю, говорят о том, что женская функция – сшивать, сшивать эту ткань реальности, когда она рветсяв каких-то катаклизмах. И вот это лоскутное одеяло, то есть сшивать половинки. Это хорошее, белое. Я так себе напомнила о том, что мой способ может быть еще про это. Из черного, белого потом может получиться рисунок красивый.

ИМ Думаю, что мне надо пойти и спросить у мамы, не остались ли у нее тетины вышиванки. Может быть, они в каком-нибудь чемодане и лежат. Мы не знали, куда от них деваться и что с этим делать. А сейчас я понимаю, что это прямо очень большая ценность.

С1: Я вспомнила про дедушку, что он еще меня научил играть в преферанс, когда рассказчица сказала про какие-то игры, что я забыла тогда, мне было лет 12. Не знаю, зачем, я сейчас не играю.

С2: Очень грустно, когда говорят, что это человек, которому не нужно сочувствия. И мне интересно, есть ли вообще люди, которым не нужно сочувствия. Есть ли они на земле?

Еще у меня такой интересный образ, что… Я не общалась со своими бабушками, так интересно, что бабушка и дальняя родственница моей бывшей девушки, она как бы стала моей бабушкой. Это вот так интересно, что я, получается, узнал, об этой бабушке, об этих людях только по рассказам, по рассказам об их домах, о том, как они жили, о том, как с ними было жить. И вот это я воспринял, и это стало моей жизнью. Очень интересно, что получается такая как бы приемная бабушка у меня получилась, и это тоже получается моя семья, то есть вот эта семья, которую мы присваиваем. Это правда очень важно. И мне кажется, это очень сильная связь, потому что, когда мы слышим эти истории, которые звучат в том числе и здесь, это именно о том, что мы присваиваем опыт и присваиваем чувства эти, которые нам с этими историями передаются.

И так же я вспомнил про женщину, которая жила в городе Карачев и прожила всю жизнь во смирении. Ее муж бил, она мужа не любила. И вот это очень сильная тоже история, которая сейчас во мне очень активно пробудилась, и я буду целый день теперь о ней думать, как-то ее снова переживать.