История
Рассказчица: Я себя с недавнего времени ощущаю как дитя войны, хотя я родилась гораздо позже, но оба деда моих воевали, а родители родились в 44-м на Урале. Если бы они не были эвакуированы, не встретились с бабушками, то не встретились родители и я не родилась. Недавно я поняла, что, если бы не война, меня бы тоже не было. Оба деда были украинцы. Мне важно это сказать.
Я буду рассказывать об одном деде, которого я знала. Второй трагически умер, когда папе было пять лет. Я расскажу о деде Мите.
Сейчас думаю, как начать. Рассказывая о деде, рассказывать все-таки о своем опыте. Дед мало рассказывал о чем-нибудь. Он родился в Черкасской области на Украине, это мы знали. И потом вдруг оказывается, что он в Казахстане… И там очень бедно. После школы он поступает в танковое училище. Там был какой-то расчет: и одежду казенную выдают, и вообще выжить можно.
В какой-то момент вдруг я стала задумываться: а почему же, живя в Украине, имея четыре гектара земли, сколько-то коров, лошадей, свое хозяйство, даже лен что ли они выращивали или другое растение, что была своя ткань, пряли, ткали. И вот я понимаю, что это достаточно богато. И зачем ехать в Казахстан? Дед никогда не говорил про раскулачивание. Как-то я связала уже взрослая эти две мысли. Не помню, дед был еще жив или нет, когда мне пришла эта мысль, но я с ним это не обсуждала. Я поняла, что это раскулачивание. И их выселили.
Из дедовых рассказов мне запомнилось, что ему лет восемь было, когда они оставили свой дом, но сегодня я посмотрела, что в 1931 году была комиссия о выселении 150 тысяч кулаков, и значит, ему было все-таки (он в 19-м году родился) 12 лет. И 12 лет он хорошо помнил ту жизнь в Украине, которую он там вел. По его рассказам у меня создалось впечатление, что та жизнь была полна счастья, достатка, чего-то такого хорошего.
Потом, когда уже дедушки не стало, я выясняла эту историю у его племянницы, которая одна осталась в живых по дедовой линии. Той рассказывала дедушкина сестра, баба Зина поподробнее, но тоже не называла слово «раскулачивание» и выселение. Версия… Я-то уже спрашивала с этой целью, уже какие-то мысли у меня были в голове, хотела проверить. По версии тети Лены жизнь в Казахстане была лучше и еще брат прадедушки первым поехал, а потом все за ним. Им было скучно, по словам тети, и они куда-то в новую жизнь поехали… Странная история. Поехали, там открыли колхоз, потом что-то там не случалось и зачем-то прадедушку довольно быстро посадили, и он умер в тюрьме, говорят, от дизентерии. Я тоже не знаю, насколько это правда. Моя прабабушка поехала, забрала его вещи. Может, расстреляли, может, правда умер от дизентерии, я этого не знаю. Какие-то обрывочные сведения, которые приходилось выискивать и совсем недавно мне хотелось к этой тете, которая в Воронеже, поехать, чтобы все выспросить, но она довольно странная женщина и не молодая уже какие-то находит причины, чтобы я не ездила. А по телефону говорить она очень боится на эту тему. Вокруг этой истории какой-то туман, тайна. Однажды, она была проездом в Москве у сестры лет 5 назад, я ее слушала, но не записала ее рассказ, не очень внимательно. Сейчас мне бы хотелось записать ее рассказ, это единственный остался человек, который что-то помнит, хотя бы по рассказам матери. Хотя тетя Лена отрицала всю эту тему раскулачивания. Наверное, было очень страшно.
Дедушка у меня правда умел выживать. Это его опыт такой. Наверное, сильная сторона. Он долго жил, схоронил двух дочерей, воевал, с медалями ходил. Достаточно недолго он воевал, с самого начала войны и пока не дошли до Харькова. Дедушка был танкист, и он эвакуировался с танковым заводом, сопровождая его. Как-то он умел приспосабливаться так, чтобы эвакуироваться и выжить. Там он встретил бабушку и тоже как-то, наверное, были моменты, что его опять хотели послать на войну, но он остался там на Урале. Как раз сегодня я посмотрела, когда же Харьков случился. Мне казалось, что он побольше повоевал, оказалось всего несколько месяцев.
И у бабушки иногда проскальзывало, уже когда дед стареть стал. Сначала она ничего такого не говорила, а в последние годы с насмешкой: «Ну что ты там воевал? Ты же драпал». Такое слово. Драпал. Что вы сначала отступали, а потом ты там сидел. Она, насколько я знаю, сама его не пускала. Сама была военнообязанной, поскольку техникум был, там она…
Что-то такое было, и вот где-то она вышла замуж логично. Его квартировали в бабушкином доме. Потом родились сначала мама, потом тетя, и как-то никто больше не пошел воевать. Но это тоже стратегия выжить.
И еще про прабабушку рассказывала моя бабушка с презрением. Они потом в Германии где-то служили, дедушка военный был. И когда они приехали к свекрови, она говорила: «Ну как же они посуду даже там не моют, чуть ли не облизывают или что». Я стала раскручивать, думаю, наверное, там было мало воды, поэтому так они жили. Все приходилось, все было окутано какой-то тайной, и с возрастом я начинала это раскручивать, все эти ситуации.
Причем, был дом у дедушки в этой Малой Ивановке Черкасской области. И мы потом жили в Украине какое-то время. С трех лет я до 18-ти жила. Дедушка после того, как он закончил службу, мог распределиться, куда он хотел. И родители после университета из Урала опять вернулись, нет не вернулись, а приехали в Украину. Как-то у меня между двумя этими местами семья была кочевала: Урал, Украина. Были все время переезды. Да, еще Казахстан…
И когда мы жили в Украине, это был Светловодск, молодой город возле гидроэлектростанции новой. затопленная была часть, село украинское, но об этом никто не говорил, и я даже такое отношение к украинскому было сверху вниз. Оно не то что говорилось, но каким-то образом считалось, что русские все культурные, а это… И из десяти школ, которые у нас были, только две были украинские. Остальные были русские школы, что само по себе довольно странно.
Дедушка был членом партии, он стал. Он старался выжить и был лоялен к власти. И даже любовь к Украине он был всегда такой тост в любых застольях: Нехай живе радянська Україна, советская Украина. То есть он был политически выдержан этот тост. И только в конце жизни он как-то купил песенник, стал украинские песни петь. Но не то что он там совсем не пел, но как-то это было, эту любовь он отпустил уже. В конце жизни он приехал, умер уже в Москве. Были какие-то переезды. Я приехала, тетя приехала в Москву и потом уже и дедушка тоже перебрался в Москву.
Мое тоже отношение к Украине было таким, хотелось оттуда уехать, я уехала, и только вот через время я свою украинскую часть поняла. Что ж я так? Чего-то я не… Сейчас мне очень грустно, что я ее, когда там жила, не так ценила. Сейчас… Не именно сейчас, не во время военных действий я это поняла, еще раньше. Уже там никто не живет, и я еще могла бы поехать, к сожалению, не поехала. Так тоже о дедушке я скудно рассказываю.
Еще важный момент был, что он ближе к концу жизни что-то стал размышлять. Он был охотник. Какую-то историю рассказывал, что сначала он потерял ружье, что хватит убивать, потом еще что-то случалось. Он не остановился, тетя заболела онкологией, и в конце концов что-то ударила ему пробка в глаз из-под шампанского, вино он хранил, в общем, уже открытая, и он потерял какую-то часть зрения, и он это рассматривал знаки, хотя это было убийство вроде животных, и в какой-то момент он увидел зайца, который стоял, подняв лапы, и он его не убил. Вот такую он рассказывал историю, что-то это было, все-таки связано… Я не спрашивала, сестра спрашивала, убивал ли он и сколько их было. Мне казалось, как-то это не деликатным. Наверное, что-то было. Какая-то тема того, что хватит убивать возникла с этой историей про разные знаки.
ИМ: Как ты слышала эти истории? Может, они… Ты рассказывала, что ты с возрастом стала их рыть, выяснять, что там. А почему ты вообще стала выяснять?
Р: Когда дедушка рассказывал про счастливую жизнь в Украине, богатую, а до этого рассказывалась очень бедная жизнь в Казахстане, и как он практично, рано они, не доучившись в училище танковом, их уже направили в район западной Украины, почему-то… А, в Воронеже он, наверное, учился. И почему-то через Москву ему выдали новую шинель, все такое. И он узнает о начале войны. И практичный дедушка думает: «Зачем мне новая шинель раз война началась?» И он отправляет посылочку себе в Булаево, Казахстан. И он так и дошла и сохранилась. Воевать можно и в старом. Дедушкина такая практичность. А новая пригодится. И правда, потом сохранилось все это.
ИМ: Интересно, он потом носил эту новую шинель?
Р: Не знаю. Но он сказал, что она дошла и сохранилась. А носил он, нужна ли она была, может, ее можно было и продать, матери отправил. Не знаю. Я много чего не задала вопросов ему. Сейчас уже и точно не узнаю. И поскольку было много историй о бедности. И когда я вдруг подумала: четыре гектара – это сколько? Я представила эти четыре гектара, знаю, что такое шесть соток, я поняла, что это большая территория. И как-то у меня сложилось тогда в голове, что этот дисбаланс богатства и потом вечной бедности, долгой такой.
ИМ: Ты сейчас сказала, сейчас уже не спросишь. А какие вопросы ты ему хотела бы сейчас задать?
Р: Сейчас прямо я очень хотела бы ему задать вопрос про то, мне хотелось знать, как бы он относился к этой ситуации сейчас в Украине, потому что он все-таки был лоялен власти. И смотрел всегда программу «Время», читал газету «Правда», но он много чего видел и знал, и до какой степени он мог, говорил бы он черное, на белое черное или наоборот. Или ему все-таки было бы больно.
Еще я бы ему хотела, его сестра из Воронежа возила своих детей показать этот дом крепкий, который был прадеда в Малой Ивановке. А мы там рядом жили в Светловодске. Тетя училась в Черкассах. И даже на машине в эти Черкассы ездили. Никогда он не завез в эту Малую Ивановку. И мне очень хотелось бы увидеть этот дом. Сказали, он был такой крепкий, поэтому в нем там школа или что-то такое было. Много бы я задала вопросов, но это… я о нем вспоминаю неоднократно. И хочется думать, что как-то тоже, как с этим зайцем, который встал на задних лапах, что дед все-таки бы осудил. Хочется так думать, но точно не знаю.
ИМ: Какие у тебя стратегии сейчас или раньше были, которым ты научилась у деда?
Р: Например, что-то экономить. И дед все время, ему какие-то квартиры давали, он потом терял, но получал, какие-нибудь. Может быть, то, что я пользуюсь санаториями или чем-то, добавка к пенсии, такая экономность тоже. Как я говорила, прибедняться. Да, наверное. Даже то, что у деда же было потом богатство какое-то, он о нем просто рассказывал, не называя, что это было за богатство, а ту бедную часть важно было… Бедняк, это тебе помогало.
О, сейчас я поняла: тебе помогало в твоей карьере, не сказать, что ты кулак был, богатый был. Потому что сейчас вроде не надо, нет-нет, да я и прибеднюсь. Когда о чем-то говорит, что у меня есть, я испытываю небезопасность. Мне некомфортно. Хочется сразу да нет…
ИМ: Надо прибедняться, чтобы получать преференции как бедняк?
Р: Да. И что можно получить что-то от государства.
ИМ: Это про бедность или про лояльность? Прибедняться надо, потому что я лоялен и играю, знаю правила и пользуюсь ими?
Р: Про лояльность, наверное, для меня нет. Я не смотрела, что это… Я просто, да. Но сейчас я задумалась. Как будто бы для меня лояльность и пользоваться – это две разные вещи. Пользоваться – это пользоваться. А лояльность – это то, что я… Я не согласна. И я об этом думаю, что дед тоже мог, все-таки есть надежда, почему мне важно, чтобы он не согласился.
ИМ: Чему ты еще научилась от деда?
Р: Дед, я вспоминаю детство, и не особо кто-то со мной так играл, не родители. А дед делал какие-то куклы. Не то что всегда, но были моменты яркие, я вспоминаю, он надевал, например, большая кукла Маргарита, он… я просыпалась, а вон Маргарита уже сходила на базар, что-то купила, туда что-то складывал.
Или играл со мной. Лед застыл, какую-то палочку, мы играли в хоккей на какой-то луже ледяной. Или делал кукол. То ли это был грецкий орешек, то ли какой-то шарик теннисный. И куколок делал, рисовал глазки, ротик, носик, это так было трогательно.
Я думаю, это от того, что у него было три сестры. Второй, наверное, снизу был. И с кем ему играть-то? Вот он играл с этими девочками, ему, наверное, было… умел эти куколки делать, в Казахстане бедно было. Я вспоминаю с благодарностью. Хотя до этого много было… Он жесткий довольно.
И еще интересно с дедом, он очень просил, у меня сын родился. Я хотела назвать его Антон. И он через маму просил, чтобы я назвала Дмитрием. Прямо настаивал. И я назвала Дмитрием. Потом у меня в душе какое-то было… Потом у тети родился, и он опять попросил назвать Дмитрием. И у нас два Димы в семье. Но когда я уже взрослого спрашивала, рассказывала эту историю, он сказал: «Какой Антон? Я не хочу быть никаким Антоном!» В итоге какая-то связь с дедом. Я пошла не на то, что хотела. А вот сейчас думаю, что, во-первых, и сыну нравится это имя, и какая-то память, вот сейчас в этот момент понимаю… Дань деду и уважения, тоже как-то оказалось в этот момент важным. Только сейчас я его поняла. До этого было, что сын не хотел, тогда ладно, а там какое-то было, надо было по-своему.
ИМ: А почему Дмитрий?
Р: Деда звали Дмитрий. Он как-то худо-бедно, криво, манипулятивно настаивал, не совсем прямо. Бог с ним, хоть сейчас я прощаю его. Я сейчас рада, что у меня сын.
ИМ: Как ты научилась прибедняться? Ты прибеднялась, когда была маленькая?
Р: Наверное, нет. Не помню я, когда маленькая. Прибеднялась, но я помню, когда я уже приехала в Москву в общежитие, и бабушка мне говорила: а бабушка шила, поэтому у меня были какие-то полушубки, какие-то вещи шитые. Я даже не думала, модно я одеваюсь или как-то креативно. Не задумывалась. Но она сказала: «Ты что вешаешь его в общий коридорчик? Ты убери, чтобы тебе не завидовали!» Я удивилась. Наверное, раньше еще я прибеднялась.
ИМ: Бабушка тоже умела.
Р: Да, эта бабушка – дедушкина жена которая.
ИМ: Чтобы не завидовали?
Р: Чтобы не завидовали.
ИМ: А почему плохо, если тебе завидуют?
Р: Мне тогда было не понятны ее слова. Она казалась странной. Я думала: чего мне завидовать? Я одинокая мама, я самая бедная, несчастная, чему мне можно завидовать? Наверное, я уже прибеднялась. Но в другом. Трудно осознать, когда я начала прибедняться.
ИМ: И бабушка, и дедушка понимали, что, если тебе завидуют, это опасно?
Р: Да.
ИМ: А ты уже этого не понимала?
Р: С этим полушубком нет. Мне казалось, в нем ничего такого особенного нет. Сшит криво.
ИМ: Как бы… менялись эти истории. Вот ты сообразила про раскулачивание. Как еще они менялись?
Р: Когда я сообразила про раскулачивание и… На Лубянке было, я участвовала, когда зачитывали, кого расстреляли, и я видела, что люди добавляли своих родственников. Прочитают то, кто у тебя на бумажке, и мне очень важно было прочитать про прадеда. Я не знаю, все равно он был пострадавший. Уже деда не было тогда, я сказала двоюродному брату: «Посмотри, будут передавать. Это же наше общий с тобой прадед». Как-то мне…
Вообще, то, что замалчивалось, я чувствовала в своей жизни что-то не так. И про прибеднение непонятности, из дома меня тоже что-то между пальцев уходит какая-то история, что не удерживается ни достаток, ни собственность. Хочется сказать: «У меня нет дома». Если сказать правду, что у меня же есть квартира, пусть там живет бывший муж. Но она у меня есть, у меня и бумажка есть. Это не совсем правда, потому что иногда я ловлю себя на том, что я говорю: этого у меня нет, этого у меня нет. Как-то мне очень привычно это. Потому что когда скажешь, что есть, то надо за это что-то тоже делать. Как-то там безопаснее, когда ничего нет.
ИМ: Когда ничего нет – безопасно.
Р: Можно обижаться, что обделили тебя, да тот же дедушка обделил, наследство и прочее. Родители, дедушка, и сестра, и все. Я бедный, несчастный котик. И привычно, и хорошо, и безопасно. И что с меня взять?
ИМ: Это тоже ресурсная история?
Р: Да. И скажем даже то, что выходить на улицу. И когда я слышу истории и про то, что к кому-то проверяют, ходят, кто куда ходил, а ходил ли он к соседям, я чувствую, что у меня сжимается моя… Не знаю, это уже прибеднение или страх, тебя куда-то… Как-то связано с прадедушкой, дедушкой. Дедушка уже боялся, а прадедушка… Я тоже боюсь.
ИМ: Дедушка боялся. А как ты узнала, что он боялся?
Р: Такая история была. Мы говорили, кто кого бил. И мама рассказывала, как дед ее, они были в Германии, тоже требующая раскапывания история, и мама что-то рассказала подружке, что услышала дома. А подружка своему папе. А это военная часть. Что-то какую-то военную, не военную тайну, и очень сильно ей досталось. И он ее побил за это, за разглашение.
ИМ: Дед или отец ее побил?
Р: Ее отец, он же мой дед.
ИМ: Ее отец ее побил?
Р: Да. И она это запомнила, что нельзя ничего выносить. А потом была история, что их после Германии в году, может быть, 53-м, что потом они в далекое село их отправили, бабушку со всеми нарядами, со всеми. У меня еще есть три рюмочки оттуда. И много вещей, они богатство привезли, и потом их отправили куда-то в Тюменскую область. Я так думаю, может быть, дедушка отказался. Не уверена. Там же тоже было. Танки. Как раз он был тогда в Берлине. Что он делал. То ли он отказался, то ли… А может быть, вообще эта история с мамой связана, что… Как-то после этого он стал… И из партии он ушел только тогда, когда стало безопасно. Когда… не страшно. И из партии ничего не давал, ни выгоды нет… Практичный дедушка. Выживать умел. Он выжил, он похоронил двух дочерей. У него, наверное, один только зуб был, пломба. У него крепкие зубы были. И довольно долго, 89 лет прожил.
ИМ: Как ты думаешь, что бы он мог тебе сейчас посоветовать?
Р: «Думай головой, но и сердце свое слушай». Потому что есть какие-то важные вещи, которые нельзя предавать. Все равно Украину он любил, как бы он это не всегда об этом говорил, и, в конце концов, эта любовь тоже в каком-то смысле от деда. Потому что от другого деда я… Я его не знаю, этого деда. К украинским песням, природе. Даже этот тост был, пусть он говорил слово, не все слова, вряд ли ему хотелось, чтобы… Я так думаю. Я не знаю, но, по крайней мере, что за Украину он всегда вспоминал.
ИМ: Он говорил по-украински при тебе?
Р: Немного. Не говорил обычно. В последние годы он стал петь песни и какие-то небольшие выражение, какие-то шутливые, циничные иногда даже.
ИМ: То есть он эти выражения не забыл?
Р: Не забыл, нет, он не забыл. Но такого не было, чтобы культивировалось. Конечно, он радовался, когда там жил. Он сначала не хотел… Каким-то образом так случилось, что и родители туда уехали. Из всех вариантов, которые Уральский университет предлагал, куда выехать, какое-то его тоже, наверное, влияние было. При всей сложности фигуры деда, наверное, рассказав о нем, я светлею. Даже при всех его несовершенствах. Выживал, как мог.
ИМ: «Думай головой, слушай сердцем».
Р: Такое пришло, да. В сердце есть что-то святое. Наверное, все равно у него это было.
ИМ: Хочешь еще что-то сказать или чтобы я у тебя что-то спросила?
Р: Подумаю. Мне все казалось, что и того, и другого деда, но сейчас вижу, что достаточно этого.
ИМ: Как твоя выживательная часть сейчас поживает?
Р: Сначала хотелось что-то закупить. Даже у меня есть какие-то несколько пачек: гречка, пшено, туалетная бумага. Но чем дальше, тем больше я понимаю, что не все оно, не знаю, может, и нужно, но я как-то спокойнее сейчас.
ИМ: Представляешь себе, живешь ты в Казахстане, в бедности, и тут к тебе приходит посылочка с новой шинелью.
Р: Да, ее же перешить можно или продать. Или обменять. Она же тепло дает.
ИМ: Да.
Р: С теплом вспоминаю о прабабушке, которую бабушка, как свекровь, свысока относилась, ведь она детей выхаживала. Сложно.
ИМ: Но это другая история. Если захочешь…
Р: Да, это другая история.
ИМ: Что с твоей выживательной частью? Как она связала с тем, как выживал дедушка?
Р: Я тоже где-то приехала в Москву, что-то я заработала, жилье. Наверное, тоже какая-то дедушкина часть. Есть она у меня, может быть, и не надо сильно тоже ее… Присматриваться к ней. Спасибо, можно выжить. Можно не всегда ей… Поспрашивать. Сейчас годится или нет, подходит или нет. Можно потихонечку выглянуть из-под…
ИМ: Из-под шинели.
Р: Вот она – гоголевская шинель. Наверное, я осторожничаю, делаю что-то в своем уголочке. Свой даже огородик вспахиваю небольшой. Какие-то сельскохозяйственные пришли метафоры. У деда была дача, и он там виноград выращивал. Ему это важно было. Потом уже на пенсии… Как будто бы я меньше стыжусь этого сейчас. У меня такая, оттуда пришло. Такая была история, так я ее восприняла. Но если смотреть шире, я все-таки что-то тоже увидела, какие-то связи, что-то раскопала, передаю детям, внукам рассказываю эту историю. Мне кажется, это важно.
ИМ: Хорошо, спасибо.
Свидетельские отклики
Свидетель1:
Что мне отозвалось? Я же украинка, у меня там Киев, Харьков, родни немного, но это моя история. Отозвалось сразу то, что я прямо перегоревала, что я не вернулась в Украину. Я как-то 30 лет живу в Крыму и я здесь оказалась не добровольно, ну все в мире относительно. Я в ходе этой истории прямо горевала то, что я не вернулась.
Меня зацепило слово «дизентерия» очень сильно, потому что в моем роду тоже есть прадед, которого репрессировали за то, что он был очень интеллигентный человек, он заметил ошибку в плакате агитационном в 30-е годы, кто-то написал донос, и его посадили. Когда он ехал назад, его реабилитировали, но он умер по дороге от дизентерии.
Это очень екнуло, что про выживание мне всегда было очень стыдно, я не знаю, почему это отозвалось, потому что мой дед и моя бабушка воевали, и тоже он из танковых войск. Бабушка, наверное, из семьи этих кулаков, которых не раскулачили, не знаю, что там было, а может и раскулачили, но они привезли с войны очень много вещей. И я все детства думала, какого хера, как вообще возможно было привезти комод из Германии? Для меня почему-то это было очень стыдно. И вообще я думала, кому же принадлежал этот комод и как это вообще возможно. Они всю жизнь накапливали очень много вещей, они были очень состоятельные люди, бабушка с дедушкой, когда они уже умерли там, там были ящики с содой, с мылом, не знаю, с чем угодно, бесконечные запасы. Хотя они никогда ни в чем не нуждались финансово, не было вот этого.
Про Украину… Это мое богатство. Я с каждым днем всего, что сейчас происходит, я понимаю, что я выбрала свою позицию, я не толерантна, я не терпима, и это мое богатство, и моя сторона, это все как-то так. И я что-то планирую. Я надеюсь на окончание войны, я надеюсь, что я все-таки там окажусь.
Мне… рассказывали много, у меня в роду было с одной стороны бабушка с дедушкой, которые воевали в Германии, и тоже дед учился в танковых войсках и тоже войну начал, только-только став танкистом. Дослужился до каких-то определенных регалий.
А вторая часть истории была, где была родня под Киевом, и бабушка сама, прабабушка сама выращивала четырех детей, потому что прадеда репрессировали и потом была бабушка, у которой тоже погиб в последние дни войны. Муж не видела, он своих детей, дочку не видел. И там была совершенно нищая история, и все эти истории про голод 30-го, в общем, все, что угодно. Но почему-то моему сердцу вот эти люди, которые были под Киевом, обычные украинцы… они всегда были ближе… те, у которых было очень много денег, еды. И это было очень противно. Не знаю, почему. Это мои ассоциации.
И да, истории не рассказывали. Больше всего отозвалось то, что ничего не рассказывали толком. Особенно те, которые были бедные и репрессированные, они не рассказывали. Об этом нельзя было говорить, даже моя, походу, прабабушка поменяла свою фамилию на свою девичью, когда деда репрессировали. Вот такая история.
ИМ: Что для сейчас можно взять себе?
С1: Сейчас я живу в очень странном состоянии. Я не могу объяснить, как это называется. Это не то чтобы мне все стало пофиг, но мне абсолютно ничего не хочется. Это не депрессия. У меня есть ощущение, что у меня все есть. И мне ничего не надо. У меня пропало желание самореализовываться, я не знаю, как это называется. Я в какой-то ступор впала. Это не значит, что я несчастна и ничего не делаю, нет, это не об этом. Прямо даже не знаю, как это. Что с этим делать, я не знаю пока. Это самозащита какая-то или чтобы выжить уже. Наверное, это про выживаемость.
ИМ: Все есть, вплоть до комода…
С1: Комода у меня, слава богу, нет.
ИМ: Ощущения те же? «У меня все есть».
С1: У меня все есть, у меня прямо достаточно и денег, и еды, и всего-всего-всего. Мне не надо никуда бежать и мне надо ничего добиваться, я даже не знаю. Только я не знаю, что с этим всем делать. Куда это все разместить теперь, я не знаю. У меня так не было. И у меня есть мечта, у меня всю жизнь была мечта о каком-то доме в деревне. Я не деревенский человек, я ничего не умею там делать. В теории. Но мечта о доме в деревне – он мне снится, дом в деревне. И, как ни странно, мне встретился человек, у которого есть этот дом в деревне… четыре гектара, потому что там 32 гектара земли. Дом стоит закрытый в Калужской области. И я теперь почему-то думаю об этом. Все странно, на самом деле. Но огромное спасибо, мне очень важно побыть в контакте.
ИМ: Спасибо.
Рассказчица: Мне вспомнилось пианино, которое было. Комодов тоже было много. И ковры.
Свидетель2: Спасибо, я просто как раз на тему, продолжение какое-то об этом же. Мне запомнились слова не «четыре гектара», а «вечная бедность». Я обратила внимание, как наша рассказчица Лена, она перечисляла, что росло. Как внимательно она перечисляла, что росло на этой земле, сколько там всего было, и как мне показалось, она видела достаток, что вот это есть, вот это есть. И мне было важно услышать это перечисление, что Лена это видела, а другие, возможно, как-то по-другому к этому относились. Для меня это важная история, про эти четыре гектара, вечная бедность. Это связано не с моими родственниками, а с родственниками моего партнера. И эти слова лучше всего, наверное, описывают то состояние, которое, как мне кажется, я наблюдаю. Четыре гектара, вечная бедность. И я могу сказать, что мне сложно бывает иметь с этим делом, видеть это в людях. Эту вечную бедность.
Сейчас, когда я послушала еще раз, я про это знаю, я это наблюдаю все время, эта вечная бедность, сейчас я, когда послушала, испытала небольшую радость, потому что мне раньше казалось, что мои родители прижимистые и мои родственники прижимистые. И я поняла, что это все-таки относительно, мне показалось, что у меня были хорошие какие-то условия в жизни. Наверное, не замечала.
Мне хочется сейчас думать о том, что уже мои родители смогли продемонстрировать какой-то достаток, несмотря на то что на них также влияли истории их какой-то бедности их родственников, их родителей, даже, может быть, мои бабушки уже демонстрировали какой-то достаток, уже мои родители демонстрировали, и я его продолжаю демонстрировать. И это такое движение вперед, такая идея, что мы все в одном таком направлении двигаемся. И что раньше на меня, наверное, влияли какие-то мои потребности неудовлетворенные, мне казалось, что чего-то мне не хватает, еще что-то.
Но сейчас я вижу, что самое главное – что было всегда направление демонстрировать какой-то достаток, и это стало важным и для меня.
Мне запомнились слова про то, чтобы не завидовали, такие. Я иногда сталкиваюсь с такими идеями. Я услышала вопрос, Ира как раз, а что такого, чтоб завидовать? Я подумала: а у меня какой ответ? Я не знаю. Завидуют – и пусть завидуют. Прятаться, преуменьшаться прямо, скрывать – это уже нарушает мои потребности открытости.
Я как-то присоединилась сейчас больше к своим родственникам, которые сохранили какое-то за собой право показывать, что живут хорошо.
Хотя это хорошо относительно других людей… Что они празднуют, что они пекут пироги, что они покупают много колбасы. Бабушки купили много колбасы, все знают, что она купила колбасы, всем детям раздала, что мои родители посадили много овощей, и эти овощи едут в Москву. Мы везем полную машину овощей. И мы демонстрируем этот достаток. Я понимаю, что мне это важно, потому что это, наверное, у меня связано с каким-то трудом, какой-то заботой о близких. И закрыться в этом плане, не показывать, что у нас есть какой-то достаток – для меня было бы противоречие, конечно.
Короче, мои четыре гектара вечно не про это. Мои, то, что я имею, про другое, про мой достаток. А еще я, знаете, хотела сказать, когда я попадаю в тему денег и где-то ее… Я часто говорю: достаточно, достаточно, я ориентируюсь на этот критерий, что мне достаточно. И сейчас у меня связывается то, что мы не только один раз говорили, мы говорили, я говорила что-то о колбасе, о чем-то таком, о земле, о том, что посажено, и у меня как-то связываются эти достаточно, деньги, все вместе. Тут есть над чем подумать еще мне. Спасибо большое.
Свидетель 3: А я хотела коротко отозваться по поводу рассказчицы. Было увлекательно, тепло от ее рассказа. И по поводу дедушки мне отозвалось, потому что мой дедушка тоже со мной много возился, и как-то у нас с ним был такой контакт, много от него поддержки и тепла, очень хорошие воспоминания.
И по поводу прибедняться тоже отзывается по другой линии. Мне рассказывали, у нас там были раскулаченные прабабушки с дедушкой, но я подробности не знаю. Мне очень жаль, что я не вникала в подробности. Теперь очень мне грустно от этого. Не интересовалась семейными историями. Прибедняться и что люди скажут, не выделяться – это да, такое отзывается. Таким лейтмотивом было.
ИМ: Какие-то размышления появились в результате этого рассказа?
С1: А я не знаю, что-то меня так рассказ увлек. Лена так интересно рассказывала, и мы тоже с ней, когда списались, тоже она мне много рассказывала эту историю, это все для меня было увлекательно немножко. То, что срезонировало вот это прибедняться, не вызывать зависть, потому что это опасно и надо быть не лучше других, как-то так особо не отсвечивать. И поэтому, когда я в этом нахожу проблемы, когда, допустим, в соцсетях надо про себя заявлять, а как это… Не отсвечивать, быть как все. Тут такие прямо идут бодания внутри. Если думать про историю бабушек и дедушек, просто опираешься на это, что они столько пережили, и мы сможем. Такая как опора, я себе это беру.
Рассказчица: Хорошо, что моя история была услышана… нашла отклик, какие-то другие истории. Что что-то похожее было про раскулачивание, прибедняться, про стратегии какие. Как будто бы я здесь не одна. Я важна. И тоже про соцсети у меня прямо большая проблема писать, проявляться. Я подумала, тоже в этом есть какая-то связь. Прямо очень тяжело. Через большое усилие… Даже, может быть, то, что я, как психолог, я только тут просто случайно, тут просто постою. Как будто взять и сказать: «Да, я психолог». Про разрешение себе быть, не прибедняясь. Очень важно… Спасибо всем, кто откликнулся, что сделал… Хотя много проектов, такой возможности. Не такая уж у меня героическая история, наоборот. Такая простая, обычная даже…
ИМ: Но она твоя?
Р: Она моя.
За возможность, что не стыдно рассказать, быть не забросанным помидорами… Как будто бы дедушка тоже, я его, как будто бы, привела с собой… Более светло, да…
